EN

Кому и зачем нужен блокчейн. Часть II

Слепоглухонемократия

Что происходит сейчас на поле Impact Investing во всем мире? Это уже сформировавшаяся профессиональная сфера деятельности, там существует ряд глобальных объединений типа Global Impact Investing Network (GIIN), сеть международных структур постоянно уплотняется, действует целый ряд инициатив по разработке отраслевых стандартов и технологий, которые поддерживаются международными организациями. Сообщества инвесторов – это уже сотни тысяч, если не миллионы, и объяснять там кому-то, что это такое – это даже не ломиться в открытые ворота, а искать оные в чистом поле.

В 2013 году мы беседовали с одним из старых знакомых, работающим в международной организации, он постоянно упоминал Impact Investing как нечто само собой разумеющееся, и когда я спросил, что это такое, посмотрел на меня как на конченого идиота. Тогда я достал смартфон и предложил ему «погуглить» русский сегмент сети. Его изумлению не было границ.

I часть лекции читайте здесь.

III часть лекции читайте здесь.

Все шесть моих последующих публикаций были посвящены этой теме. Мы с коллегами сформировали Рабочую группу по преобразующему инвестированию, которая провела совместные слушания с Российским советом по международным делам, ТПП, АСИ, Деловой Россией. Мы подготовили кейс по проектному соинвестированию, основанный на реальном проекте в сфере модернизации ЖКХ, организовали его официальные презентации в ТПП и Аналитическом центре при Правительстве, провели несколько рабочих совещаний в профессиональном банковском сообществе, направили ряд документов в правительственные структуры… Утверждать, что итог всех усилий заметно отличался от нуля, было бы неоправданным оптимизмом.

Такой результат связан не только с нашей бездарностью, но и со специфическим состоянием современного российского общества. Коллеги, я не политик, не люблю давать никаких оценок, мне совершенно неохота никого ругать – просто констатирую, что у нас начисто, на 100 % отшиблена функция наблюдения за современным миром. 

Когда-то в заскорузлом Советском Союзе было тем не менее множество контор типа ИМЭМО, Института Европы, Института США и Канады, Института Африки, комитетов солидарности и обществ дружбы, которые постоянно вели тщательный мониторинг всех сколько-нибудь значимых изменений в современном мире, оперативно готовили переводы, обзоры, аналитику и издавали под грифом «ДСП» или «Секретно» соответствующие материалы для информирования работников партийных, государственных, общественных организаций всех уровней. 

Работая в Комитете молодежных организаций СССР, я по долгу службы должен был просматривать и распределять этот поток, ежедневную стопку поступавших по почте изданий и реферативных журналов. И если бы первое знаковое событие в русле Impact Investing за рубежом произошло в советском ноябре, ручаюсь, что в феврале толковый реферативный обзор появился бы на моём столе, а на ближайшее значимое мероприятие по теме в Нью-Йорк или Сингапур отправился бы наш представитель.

У нас сейчас эта социальная функция отсохла и отвалилась. Лица, занятые решением государственных и общественных проблем, не имеют ни возможности, ни времени сами по себе заниматься глобальным мониторингом, но при этом почему-то твердо уверены, что у них методом трансцендентальной апперцепции возникает адекватное видение современного мира. Общественная наука, ответственная за формирование картины мира, исчезла, сообщество экспертов и аналитиков, находившееся снаружи правительственных структур, практически рассосалось – все, кто был более-менее вменяем, перекачаны внутрь и стали штатными работниками аппарата. Но работник аппарата не имеет ни времени, ни полномочий, ни возможностей самостоятельно и инициативно заявить: «Смотрите, появился Impact Investing, и нам надо немедленно менять стратегию, переопределять задачи ведомства, увольнять половину сотрудников и переучивать другую». Конечно, я нарочно заостряю мысль для ясности.

Блокчейн, кстати – как вскоре выяснится – имеет самое прямое отношение к современному мейнстриму преобразующего инвестирования. Только в его русле сразу становится понятно, кому и зачем нужны «распределённые реестры». Но об этом попозже, потерпите.

А сейчас хотелось бы расстаться с темой Impact Investing. За три года она мне изрядно надоела. Но осознавая, что сегодня успел затронуть только некоторые отрывочные, частные моменты, готов кратко ответить на вопросы по этой теме.

Путешествие в Поднебесную

Вернёмся в основное русло изложения. Напоминаю, мы анализируем три важных события, состоявшихся одномоментно с мировым финансовым кризисом 2008 года. Займёмся вторым, китайским сюжетом. Западная наука устремилась на штурм китайского экономического чуда: хозяйство огромной страны, официально именующей себя коммунистической, четвёртое десятилетие подряд устойчиво растёт в два с лишним раза быстрее мировой экономики. С точки зрения неоклассической модели китайский феномен необъясним. Поэтому теперь следствие ведут знатоки институционального подхода.

Замечу несколько в сторону, что в нашей стране эта мировая загадка никого не интересовала и не интересует. Лучшие умы ищут решение проблемы роста у себя под кроватью, но ни одна из групп стратегов не обращает внимания на растущий Китай, уже заслоняющий полнеба. Видимо, он растёт неправильно…

В 1987 году, за двадцать лет до Чикагской конференции, Рональд Коуз уже имел славу мирового экономического гуру (хотя до запоздалого Нобелевского признания оставалось четыре года). Тогда ученики и последователи тоже собрались на конференцию, чтобы отметить полувековой юбилей легендарной статьи «Природа фирмы». Там Коуз впервые рассказал об обстоятельствах её появления на свет. В 1930 году он, двадцатилетний студент LSE (Лондонской школы экономики), одиноко бился над мировой загадкой, которую сам себе и загадал: почему существуют фирмы?

«Проблема была связана с обычной экономической системой, где предполагалось, что "нормальная экономическая система работает сама по себе", и где, по всей видимости, не было места фирмам», – писал он.

Иными словами, если рынок является наилучшим из возможных способов хозяйствования – почему между ним и его агентами встревают и суетятся какие-то нерыночные посредники, рудименты в виде фирм, корпораций, государства? За разгадкой юноша отправился в путешествие через Атлантику. Но уже тогда он смотрел не только на запад, но и на восток. «По сути та же головоломка представлялась мне в другой форме, которую можно выразить одним словом: Россия. Ленин говорил, что всей экономической системой России станут управлять как одной большой фабрикой. России недоставало опыта экономической организации, на который можно было бы опереться, а западные экономисты вели обширные дебаты на тему планирования, причем некоторые из них утверждали, что управлять экономикой как одной большой фабрикой невозможно. Но ведь и в Англии, и в Америке были фабрики. Как примирить невозможность

управления Россией как одной большой фабрикой с фактом существования фабрик в западном мире?» , – вспоминает Коуз. Подводя итог тогдашнего поиска, Коуз пишет: «…Решение заключалось в осознании того, что в рыночной экономике осуществление трансакций сопряжено с издержками, и что эти издержки необходимо включить в анализ. Этого не делалось в экономической науке того времени, и, могу добавить, по большей части не делается и в экономической теории наших дней. Будет ли трансакция организована внутри фирмы или же она будет осуществлена на рынке самостоятельными участниками контракта, зависит от результатов сравнения издержек этих рыночных трансакций с издержками осуществления этих трансакций внутри организации, т.е. фирмы. Поиски, ради которых я пустился в плавание через Атлантику, оказались успешными. Я "добрался до Китая"…»

Коуз пишет здесь о Китае фигурально, но фактически пророчит себе новое, будущее направление поисков. Прошло ещё двадцать лет. Россия давно перестала быть экономической головоломкой. Китай безудержно рос уже четверть века. И старт новому, последнему плаванию Рональда Коуза, этого экономического Магеллана, был дан Чикагской конференцией 2008 года «China’s Economic Transformation». Сам Магеллан, как известно, не вернулся из триумфального кругосветного путешествия через Америку и Китай. Коуз доплыл. В 2012 году, на сто втором году жизни, он участвовал в презентации своей книги «Как Китай стал капиталистическим». В ней угаданы ключи к головоломке китайского роста.

Китай продолжает именовать себя коммунистическим и марксистским, но по-настоящему никто из китайских руководителей Маркса, похоже, не читал. Теоретическим обоснованием китайской модели марксизм был только на словах (опускаю здесь тему, какова связь марксизма с подлинным Марксом). Когда китайскому руководству понадобилось концептуальное обоснование хозяйственных реформ, идеологи партии, перепрыгнув Маркса, обратились непосредственно к Адаму Смиту. 

Если представить себе золотую монету с профилями классиков, то на китайской вместо Маркса – Энгельса – Ленина мы увидели бы Конфуция, Адама Смита и Дэн Сяопина. 

В 2004 году в Китае был опубликован новый, уже четвёртый перевод книги Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов». Авторы перевода сокрушаются о том, что современные экономисты недооценивают другой труд Адама Смита – «Теорию нравственных чувств». Это привело, по их мнению, к одностороннему пониманию идей шотландского экономиста и, хуже того, к оскудению экономической теории. В Китае Смита читают и уважают как автора обеих книг. «Исследование о природе и причинах богатства народов», кстати, ещё при жизни Смита издавалось пять раз, а «Теория нравственных чувств» – шесть. (Для справки: её первый и единственный русский перевод был сделан полтора века назад и переиздавался в 1895 и 1997 гг.)

В интервью редактору Financial Times 2 февраля 2009 года тогдашний премьер Госсовета КНР Вэнь Цзябао сказал: «Мы стремимся создать такое общество, в котором будет равенство и справедливость, в котором люди смогут получить всестороннее развитие в атмосфере свободы и равноправия. Вот почему я так люблю книгу Адама Смита «Теория нравственных чувств». 28 февраля 2009 года Вэнь Цзябао поделился с китайскими интернет-пользователями своим пониманием теории Адама Смита: по его словам, великий экономист считал, что в работе хозяйственной системы присутствуют две «невидимых руки» – рука рынка и рука морали.

Не хочу сказать, что это какая-то диковина, ориентальная странность. Ровно наоборот: авторы книги «Как Китай стал капиталистическим» полагают, что Китай – нормальная страна, в которой вопросы ценностей решаются параллельно с вопросами использования полезных навыков невидимой руки рынка, поэтому теоретическое наследие Адама Смита воспринято здесь не выборочно, а органично.

Адам Смит был целостным, гармоничным человеком, подлинным учёным. Он конструировал идеальные модели как частные инструменты познания реального обществ, пульс которого чувствовал как современник. Первое издание «Теории нравственных чувств» увидело свет в 1759 году, «Исследование о природе и причинах богатства народов» опубликовано в 1776. Обе книги прижизненно переведены и изданы во Франции и Германии. Так что Жозеф Кюньо, который построил свою «огненную телегу» как раз в промежутке этого «междукнижия», в 1769 году, теоретически мог бы прочитать оба трактата.

Дао собственности

Вкратце расскажу о нескольких важных сторонах жизни современного китайского общества, затронутых в последней книге Рональда Коуза и его коллег.

После событий, связанных с разрушением Советского Союза, в новорусском истеблишменте утвердилась сильно упрощённая идеологема «правового государства». В соответствие с ней политический класс не должен быть вовлечен в хозяйственную деятельность, наоборот, его нужно от нее радикально отделить. 

Его задача – сформировать правовую оболочку, в первую очередь систему законодательного регулирования, которая создаст для бизнеса рациональные, правильные условия конкуренции, максимально приближенные к тому, что описано в моделях современной экономической науки. А дальше – перейти в позицию ночного сторожа, который просыпается только если ему доносят о выходе рыночных агентов за рамки, очерченные законом. Если же политический класс проявляет любую иную активность – это уже какие-то отклонения, родимые пятна социализма или, того гляди, коррупция.

Перед нами игрушечная модель «запада» до появления Impact Investing (оставим сейчас в стороне вопрос, что само это появление было вызвано кризисной необходимостью восполнить зияющие пустоты модели). В ней предусмотрены только два способа решения социальных проблем: рыночный и бюджетный. Бизнес наживает прибыль на производстве товаров и услуг, откупаясь от прочих проблем и мирских забот налогами. Государство, на которое он перекладывает указанные заботы, организует бюджетные заведения для их решения. Есть, правда, ещё благотворительность, но она легко сводится к частному случаю той же модели: некоторые бизнесмены помимо обязательных налогов платят ещё добровольные; для их учёта и расходования государство создаёт дополнительные заведения, работающие по той же распределительной модели.

В структуре общества, о которой пишут авторы книги «Как Китай стал капиталистическим», разделение на «бизнесменов» и «чиновников» существует скорее номинально. И те, и другие, хотя и в разных формах, глубоко вовлечены в хозяйственную деятельность. С этой точки зрения они образуют некоторую социальную целостность, которая наследует тысячелетним традициям китайского правящего класса.

Изначально в центре китайских реформ находились малые предприятия местного, волостного и уездного уровня. Собственность таких предприятий в большинстве случаев является не частной, а кооперативной или муниципальной, но переданной в пользование семьям местных жителей или акционерным обществам, созданным первоначально на семейной основе. Поддержка таких предприятий является главной обязанностью волостных и уездных чиновников. Их продвижение по службе, карьера, премии и т.д. зависят непосредственным образом от хозяйственных показателей этих предприятий и региона в целом. 

Поэтому современный правящий класс Китая – это некоторая хозяйственно-административно-политическая целостность, чьи формы деятельности заполняют весь спектр – от чистого хозяйствования до чистого администрирования – по модели, напоминающей Impact Investing.

Далее. В модели «правового государства» предполагается, что современное государство должно специфицировать собственность, то есть установить базовые правила того, как собственность возникает, регистрируется, работает и переходит из рук в руки, после чего из этой сферы навсегда устраниться. Затем в отстроенное пустое здание должны войти законопослушные предприниматели, которые начнут работать по установленным правилам, а собственность – автоматически перетекать от менее к более эффективным в соответствии с теоремой Коуза.

В Китае нормативная унификация изначально была затруднительна уже хотя бы в силу тех колоссальных различий – социальных, экономических, этнических – которые существуют между его регионами. 

Реформы в Китае начались с того, что был предоставлен простор для широкого спектра хозяйственных экспериментов на уровне волостей, уездов и целых провинций. Главная задача, которая при этом решалась – расширение спектра форм хозяйствования для местного населения, создание материальных, правовых, финансовых условий и мотивов для местного предпринимательства. Фактически речь идёт о программе поэтапной трансформации многомиллионной массы бесправных сельхозрабочих, живших впроголодь, в долевых собственников семейных и муниципальных предприятий.

Возникающая структура собственности характеризуется широким разнообразием. При этом партийно-государственные органы Китая не пытаются вогнать её в шаблон в угоду той или иной модели, а сознательно используют это разнообразие как один из ключевых ресурсов развития страны. Но это означает, что государство, вместо того, чтобы самоустраниться из хозяйственной сферы, является непременным участником многосторонних переговоров и торгов на всех уровнях по жизненным вопросам установления форм, границ, правил работы с собственностью. То есть государство не только не ушло – оно является главным конструктором национальной системы собственности на всех этажах снизу-вверх, постоянно занимаясь её переопределением, модернизацией, совершенствованием и т.д.

Рынок счастья

Китай представляется экономическому блоку экспертного сообщества загадочным и непостижимым, его реалии никак не стыкуются с нашими представлениями об устройстве современного мира… Но беда-то в самих этих представлениях, подобных «географии» старика Хоттабыча: «Индия богата золотом, которое там день и ночь добывают золотоносные муравьи величиной почти с собаку. С севера и запада Индия граничит со страной, где проживают плешивые люди, и питаются эти удивительные люди сырой рыбой и древесными шишками…»

Отечественные модели правильного общества восходят к боевой советской публицистике 80-х, канонизированной в сборнике «Иного не дано». Редактор Ю. Афанасьев ещё робко надеялся: «Пусть эта книга спустя, скажем, три-четыре года будет интересна только историкам, поскольку проблемы, в ней поставленные, будут отчасти решены, а отчасти потребуют новой постановки». Напрасные надежды. Укрывшись за кулисы коллективного бессознательного, ИНД три десятилетия остаётся безальтернативной, сакральной книгой российских реформ, попутно замещая и вытесняя картину реального мира.

Книгу «How China became capitalist?», в отличие от «Книги чудес света» Марко Поло стоит воспринимать как попытку описания устройства нормального современного общества, вероятно, более близкого к «среднестатистическому», чем Америка и Россия. Это зеркало мейнстрима – правда, зеркало западного производства.

Припоминаю аршинный заголовок из Financial Times: Китай строит не рынок, Китай строит счастье. Нам, страдающим от заворота мозгов, это кажется демагогией, мы-то знаем, что китайцы циничны и знай себе зарабатывают деньги. Да, они циничны, они умеют зарабатывать, но как общество в целом они технологично ориентированы на это самое счастье, которое на первых этапах может выглядеть как параметрическая модель, движение от «железной чашки риса» через строительство жилья, здравоохранение, образование – то есть напоминает программу КПСС 1962 года. Но у китайцев явно имеется конструктивный, инженерный образ счастья: «снизу» оно имеет материальное воплощение в наборе конкретных ориентиров, которые общество ставит перед хозяйствующими субъектами, а «сверху» соприкасается с ценностями, моралью, идеалами. А социальный смысл этого движения к счастью – неуклонное придание большинству населения качеств собственника: компетенций, мотиваций, технологий и доступа к ресурсам, но главное – включённости в многоэтажную и многослойную структуру отношений и контрактов общественной собственности.

Страна собственников учится управлять своей производительностью, своим хозяйственным ростом. Страна бюджетников виртуозно манипулирует бюджетом, сидя на бочке с порохом.

К сожалению, больше нет времени продолжать важнейшую китайскую тему. Обещаю к ней ещё вернуться. А сейчас готов кратко ответить на вопросы.

Вопрос: Правильно ли я понял, что принцип бизнеса, который ведется в Китае, это и есть тот самый Impact Investing?

Сергей Чернышев: Да, в этом смысле Китай – общество, которое фактически учится жить в парадигме Impact Investing. Вторая книга Адам Смита, где среди прочего рисуется идеализированная модель децентрализованного саморегулирования, ближе к идее абстрактного бизнеса, движимого чистой стоимостью (cost), не окрашенной социальными ценностями (values). Первая же книга Смита тяготеет к противоположному полюсу, где абстрактно расцветают социальные ценности моральности, справедливости и стабильности – но сами по себе они, увы, затратны. А в реальном жизненном пространстве между абстрактными полюсами возникает целый спектр видов деятельности, где люди практически мотивируются обеими парадигмами из двух книжек Адама Смита. 

В Китае они издаются под одной обложкой, уже вышло несколько изданий массовым тиражом, они продаются во всех книжных магазинах, изучаются, их пропагандируют первые лица государства. Китайский секрет – про то, как возможно зарабатывать большие деньги на реализации ценностей социальной стабильности, моральности и счастья.

Открытая лекция Сергея Борисовича Чернышева, руководителя научного совета Лаборатории ИПИ

I часть лекции читайте здесь.

III часть лекции читайте здесь.